Деликатесы из голоса, дров и шотландских танце

Все, что происходило сегодня на сцене, начиная с клавесина, невозмутимо примкнувшего к братии струнно-смычковых инструментов, и заканчивая дирижером, собственноручно солирующим на скрипке, можно было назвать одним большим, смелым и, бесспорно, удавшимся экспериментом. Как сказал кто-то из классиков, «наука успокаивает, искусство же существует для того, чтобы не дать успокоиться», и, судя по горящим глазам артистов и зрителей, так оно и есть. Очевидно, что Камерный оркестр Чувашии любят и ценят не только за крепкий профессионализм и трезвый, не испорченный ультрасовременными веяниями подход к академической музыке, но и за умный, неутомимый поиск, когда каждая программа – как новое меню. Вот и 10 февраля оркестранты, словно повара дорогого ресторана, во главе со своим шефом-маэстро Сергеем Григорьевым по обыкновению колдовали над оригинальной стилистической, жанровой и тембровой рецептурой, стараясь удивить гурманов подлинными музыкальными деликатесами.

Для того чтобы извлечь звук, нужно взять дыхание. Пожалуй, это единственное, что связывает голос и духовой инструмент. Тем не менее, именно на их тесном партнерстве (или конкуренции) Г.Ф. Гендель построил один из самых эффектных номеров своей оперы «Ринальдо». Думаете, если опера, то голос главнее? Только не в этот раз! В арии «Вихри и ветры» партии меццо-сопрано и фагота, впадающие друг в друга, будто река в море, находятся в абсолютно равном положении и ничуть не проигрывают ни в выразительности тематизма, ни в насыщенности динамического плана, ни в полноте фактурной организации, ни в глубине содержания. И это при том, что человеческий голос в принципе разительно отличается от любого инструмента и по натуре, и по звукопередаче, и по способам создания музыкального образа. Но если со струнными он выдерживает хотя бы какое-то сравнение, что не раз подмечали композиторы и музыковеды, то с духовыми – с точностью до наоборот. Не говоря уже о том, что фагот вообще довольно редко выбирается из оркестровой ямы и появляется на публике сольно, предпочитая оставаться достоянием группы деревянных духовых. А, оказывается, очень даже зря, тем более под покровительством такого талантливого, чувствующего свой инструмент каждым клапаном исполнителя, как наш нижегородский гость, лауреат международных конкурсов Николай Кустов, устроивший фаготу настоящие показательные выступления и явивший его во всем обертоновом богатстве и блеске технических возможностей.

Концерты И.К. Баха и А. Вивальди, вариации А. Рейхи и антракт из оперы Ж.Ф. Рамо «Бореады» – вот уж где фагот, всегда такой сдержанный, обстоятельный и негромкий, раскрылся во всем своем очаровании, многообразии выразительных средств и широте колористической палитры. Ровно ведущий мелодию в нижнем и среднем регистрах и немного гнусавящий на верхах, весомый, но не грузный, матовый, но не бледный, днистый, но не глухой, он то ворковал нежно и умилительно, то гоготал взбудоражено и сердито, то острил упругим стаккато, то зачинал такую протяжную песню, что ком подкатывал к горлу. Едва успевая следить за юркой, испещренной витиеватыми мелизмами и петляющей по запутанным интонационным ходам темой, мы с трудом верили в то, что «фагот» в переводе с итальянского языка означает «вязанка дров». Согласитесь, несколько грубовато для столь поэтичного, рафинированного, способного на такие изыски синьора.

Кстати, всилу своей басовитости фагот часто дублирует партии виолончелей и контрабасов, уплотняя общее звучание симфонической партитуры, поэтому с нашим оркестром, как раз струнным по составу, он сроднился буквально с первой ноты, и в «Сюите Святого Павла» Г. Холста, пронесшейся вихрем бесшабашных шотландских танцев, мы успели изрядно соскучиться по нему. Что же касается его взаимоотношений с меццо-сопрано, то они были точь-в-точь как у двух без памяти влюбленных друг в друга людей. Когда не существует никаких преград в постижении самих себя, когда противоположности притягиваются, когда хорошо становится уже от того, что вместе. Несомненно, дуэт случился во многом благодаря исполнительской сверхмощи заслуженной артистки Чувашии Маргариты Финогентовой, с особой тонкостью чувствующей музыку старинных мастеров и давно питающей непреодолимую тягу к эпохе барокко. Впрочем, многогранность ее репертуара доказывает, что певице подвластно все. Сегодняшний концерт не стал исключением, и перед барочным генделевским «Ринальдо» звучал романтический, льющий сладостную негу мелодико-гармонических красот Ф. Мендельсон с его арией «Infelice», которая была настолько упоительна, что в ней хотелось искупаться, точно в ванне с лепестками роз. И хотя в тандеме с солисткой было сделано так много программ, что и по пальцам не пересчитать, всякий раз – это узнавание заново не только непосредственно ее голоса, но и в целом природы меццо-сопрано, открывающегося с неожиданных художественных сторон. Ведь «наука успокаивает, искусство же существует для того, чтобы не дать успокоиться».

Оставьте комментарий